А твой поехал?
— Мой — вон, — с гордостью показывает пальцем славкин собеседник.
— Зато у меня две мамы, — парирует Славик.
— Как это?
— А вот. — Славик с гордостью демонстрирует меня и маму Марину.
Доказательства налицо. Мои губы расплываются в глупую усмешку.
Вскоре приятели, пошептавшись о чём-то, удаляются в камыши. Проходит
десять ми-нут, и через весь пляж проносится мужской вопль:
— Заберите ребёнка! Чей ребёнок? Почему не смотрите за детьми?!
Мама Марина подскакивает, как ужаленная.
— Славка, сволочь, сейчас я ему...
Но я показываю ей две макушки в камышах, и она падает, как осаженное
тесто.
Какое-то время спустя Славик спохватывается, что забава неполная, кого-то
не хвата-ет; он несётся к нам по песку, не успевая переставлять ноги, и
чуть не падает.
— Тётя Таня, идёмте к нам. Идёмте скорей.
Я чувствую, что вот-вот у меня появится двое детей, потому что Славик
добренький, он мною поделится с приятелем.
Двенадцать ночи. Славик умирает. Лежит невесомый, глаза закатились. Весь
вечер лопал черешню, и ему стало плохо. У мамы Марины дрожат губы, мне
кажется, вот-вот она начнёт выть: "Славочка, на кого ты меня покидаешь..."
Я отсылаю её за дежурным врачом, сажусь рядом со Славиком, беру его за руку
и начинаю придумывать сказочки. Что-то о гро-мадных бабочках, живущих в
верхних слоях атмосферы и сбивающих крыльями самолёты. Славик чуть-чуть
оживает. Возвращается мама Марина с врачом. Диагноз: обжорство череш-ней,
отказали почки. Напичканный лекарствами Славик засыпает около двух часов.
Утром меня будит размеренное чавканье. Славик уплетает остатки черешни.
— Владислав, ты же ночью от неё чуть не помер!
В ответ улыбка до ушей.
Я возвращаюсь из душа в комнату и вижу чужую книгу, щедро залитую чаем.
Славика нигде нет, но и без его участия последовательность событий
восстановить не трудно: вместо того чтобы пить чай, Славка баловался за
столом, переливал чай в блюдечко, а блюдечко ставил на макушку и пытался
его там удержать — или что-нибудь в этом же роде.
Славик объявляется скоро, и вид у него ничуть не виноватый.
— Это не я, — спешит обелиться он под моим укоряющим взглядом.
— А кто?
— Не знаю.
Он несколько раз в недоумении пожимает плечами. На его футболке свежие
коричне-вые пятна. Я чувствую, меня утомила роль бесплатной гувернантки.
Славик пытается гулять мимо меня с бесшабашным видом, но понимает, что в
немилости. "Ещё один такой фокус, — думаю я, — и я прошу переселить меня в
другую комнату. Никаких Славиков и буду спать до десяти утра".
Славик притих, без меня ему скучно. Сидит, нахохлившись. Я наказываю его
молчани-ем. Я хочу, чтобы он признал свою вину и извинился. Мама Марина с
первого взгляда замеча-ет, что между нами не всё ладно, но мы оба молчим, и
о причинах размолвки ей остаётся только догадываться.
Я подбираю на книжном лотке замену испоганенному роману и отдаю книгу с
извине-ниями. Выйдя в коридор, я слышу дикий визг из нашей комнаты и
кидаюсь к двери чуть ли не бегом. Мне не надо ничего говорить, моего
появления достаточно, чтобы экзекуция прекрати-лась.
— Сдам тебя в интернат! — ставит последнюю точку мама Марина, швыряя пояс
от халата и хлопая дверью.
Славик стоит между двумя кроватями; его колени и локти дрожат, всё тело
трясётся, глаза набухшие, не видящие меня. На покрывале валяется
злополучная книга, которую я пло-хо спрятала.
Я протягиваю руку, чтобы утешить его, но он обиженно шарахается.
Я понимаю почему, и мне стыдно. Стыдно, что я принадлежу к клану взрослых.
Следуя кодексу о наказаниях мамы Марины, меня за то, что я уронила в
раковину золотое кольцо, подаренное родителями на восемнадцатилетие,
следовало вздёрнуть на ёлке. Не ко времени мне вспоминается анекдот, очень
короткий. К юристу пришёл маленький мальчик: "Я хочу раз-вода с папой и
мамой"...
Проходит минуты три, мама Марина возвращается с красными глазами. Мама и
сын кидаются друг к другу в объятия. Славик начинает рыдать и, обвившись
вокруг маминой шеи, повторяет: "Мамочка, я тебя |